Природа зацепилась за очередную шестерню и кажется выделывала последние коленца, меняясь в причудливых формах. Время не зноло своего начала, а мы не знали своего конца, говорили многое... Ах сколько же мы говорили, обликая всё и вся в слова, в определения, эпитеты. Так проще, так удобней, если у всего есть имя, чувства могут спать. И не от того ли наши уши больше не слышат, глаза стали белыми и не зрячими, а рот залеплен дерьмом и душа превратилась в свалку. Кто мы? Кто мы? Капельки одухатворённого жира, провинция сознания, богу Пуруше подобные.

Всё решится сегодня, сейчас и именно здесь на этой одинокой Халаха-горе. Гуляй лицидей, качай люстру-сегодня-ты приглашён на последний свой спектакль, на большое-светопредставление. Необозримые просторы полнились всеми живыми и живущими от края и до края. На больших подмостках в основании Халаха-горы толпятся актёры, как будто отмеченные, толи за грехи, толи за святость свою. Готовясь к последнему грандиозному зрелищу.

А я, здесь просто соглядатай, я просто всё должен запомнить.

Лица, лица, образы, костюмы, судьбы, братство перекати-поле-Великие бездельники и вечные трудяги, распявшие себя на подмостках, прожившие тысячи жизней. Ах как огненно-пурпурно горели ваши мантии, хрустели манжеты, а столы ломились от бутафорских явств. Как величественно строг был ваш профиль, сударыня, и как изыскан был ваш жест сударь. Ах, как смачно крутил ручку Алканос (пожиратель колбас и ливера), у старого потифона, воскрешая былые звуки и образы, заставляя её петь, петь, а потом кланяться, кланяться, кланяться.

Ах, милый Всевышний, родитель красоты и властелин великой пустоты. Видишь, дети у тебя в руках, обрати свой взор, положи свои чудные длани на их горячие мятущиеся головы, накорми их и дай им покоя, Работали они не из-за денег, от того наверное, и дом их на песке, и детство на одиноком острове, а дети, как резвые селёдочки в водораслях, взрослели в кулисах сами по себе.

Прости их Великих бездельников всех времён и народов...

Но вот, подул горячий вечер, старый индеец защёлкнул на запястьях свой последний браслет, два комика-Шварц и Нейгер-чёрные, мама ты моя родная, чёрные как ночь в приисподней, набрали полные лёгкие воздуха, молодой китаец из пекинской оперы опустил свои тяжёлые веки, все актёры переферийных театров поправили свои огненные галстуки, а хромой режиссёр превратился в слух, старая травестишная актриса покачнулась на шаре, а молодой милиционер сидя на кубе, поправил рацию, все братья Штраусы взмахнули дирижёрскими палочками и ...

Стоп, стоп, ну что за ересь! Где этот чёкнутый сценарист?

Всё лажа! Юпитера остудить, костюмы сдать, по два с полтинной выдать, плёнку на серебро. Всё случится завтра...

Свет погас, убрали солнце, убрали гору, землю убрали, свернули небо. Осталась великая пустота, пустота великого предела, так выразительно подчёркивая девичью фигурку на шаре, которая как бы своим не устойчивым положением предлагала новую не изведанную игру, а молодой милиционер, сидя на кубе, поднёс рацию к губам и сказал чётко и ясно -

КОНЕЦ